Banner-new-1

Наталья Савватеева: «ЧЕМ БОЛЬШЕ ВОКРУГ СЧАСТЛИВЫХ ЛЮДЕЙ, ТЕМ ЛУЧШЕ», ж/л «Музыка и время» — № 11 от 2010 года

ПАВЕЛ БАДРАХ:

«ЧЕМ БОЛЬШЕ ВОКРУГ СЧАСТЛИВЫХ ЛЮДЕЙ, ТЕМ ЛУЧШЕ»

Есть артисты, симпатия к которым появляется постепенно, усиливаясьот роли к роли. Когда ты начинаешь замечать растущее мастерство, понимать своеобразие артистической натуры и её редкие качества, что и отличают эту самую натуру от всех остальных. Но бывают и те, кто покоряет тебя сразу, едва ты увидел этого человека на сцене, услышал его голос и влюбился в ту непередаваемую интонацию, которая мгновенно перелетает со сцены в зрительный зал. Это как солнечный удар, который всегда непредсказуем. Таким предстал передо мной артист московского музыкального театра «На Басманной» Павел Бадрах в роли поэта Анри Бернье из оперетты И. Кальмана «Фиалка Монмартра». Его обаяние, музыкальность и мужская харизма в сочетании с яркой внешностью и умением зацепить публику отточенной репликой мгновенно привлекли мое внимание. И я захотела увидеть его в других спектаклях, не подозревая даже, какие открытия готовит мне театр. Первой оказалась комическая опера Ж. Оффенбаха «Муж за дверью», где Бадрах играл г-на Мартена. Высокий, стройный, красивый мужчина, по жизни исполняющийобязанности грозного следователя, на полном серьезе входил в ситуацию обманутого в первую брачную ночь мужа. Его реакции от полного неверия в измену жены до трагического отчаянья и всплеска надежды вызывали гомерический хохот зала. В оперетте И. Кальмана «Принцесса цирка» Мистер Х в его исполнении был полон достоинства и тайны, даже когда снимал маску. А бархатный баритон артиста заставлял тревожиться женские сердца и на сцене, и в зале. В «Роз-Мари» ему достался непризнанный кутюрье Герман, желание которого создавать оригинальные образы в одежде никак не сочеталось с прозаической реальностью. Но его вера в свой талант была так сильна, что заставляла влюбляться во все его сумасбродные идеи и в него самого. А в последней премьере театра мюзикле В. Фридмана «Как жить замужем» неожиданно для всех и для себя он получил роль чиновника Юсова и сумел поразить публику новыми яркими комическими красками. «У Бадраха красивый голос, природная пластичность и прекрасная выучка ГИТИСа, сказала худрук театра «На Басманной» Жанна Тертерян. Меня греет то, что это хороший актер, и с ним приятно работать. Он может быть и комедийным, и характерным персонажем, и героем. У нас мало актеров с такой пытливостью и умением схватывать все на лету».

Мне захотелось узнать, чем живёт этот человек, что стало фундаментом его личности. И мы встретились с ним для беседы в промежутке между репетициями и спектаклем.

Павел, у вас необычная фамилия. Расскажите, откуда она и каковы ваши корни?

Бадрах – фамилия моего отца, звали его Батмунх. Он – монгол, учился в консерватории в Москве. А моя мама, Валентина Ивановна Курскова, родилась в Павловом Посаде, жила в Кунцево и была модельером верхней одежды. Она вышла из большого крестьянского рода, который начинался в Кольчугино Владимирской области, а при советской власти подлежал раскулачиванию. У нее очень хороший вкус. В ту пору все старались что-то достать, а мама придумывала собственные эскизы и реализовывала их. И делала это так хорошо, что резко отличалась от своих сверстниц. Мы всегда были одеты, что называется, от кутюр.

Родители познакомились просто на улице, стали встречаться, разговаривать. И мама влюбилась в этого замечательного музыканта. Мой старший брат Владик родился в Москве, а я – в Монголии, где прошло наше детство. Отец стал главным дирижером военных оркестров республики Монголии. И когда сам Цэдэнбал, Председатель Президиума Великого Народного Хурала Монголии, возвращался из полетов, он со своим оркестром всегда его встречал. Однажды, когда мне было года три, Цэдэнбал даже держал меня на руках. Мы жили в Улан-Баторе, рядом с центральной площадью, в правительственном доме. У нас была очень веселая, раскованная, бесшабашная атмосфера в семье и по-настоящему детская жизнь. Мы могли делать все, что угодно. Помню, как из газет мастерили какие-то самолетики, запускали их с зажженными хвостами. Дворники вечно нас ругали. Все было прекрасно! Отец приходил с работы и сразу садился за фортепьяно со своими мыслями и темами, и мы всегда были в курсе его музыкального мира. Онсумел заложить в насс братом все основы, которые былинеобходимы, чтобы мы стали музыкантами. Мы жили в музыке и через музыку познавали мир. И были уверены, что так происходит в каждой семье. А потом волей судеб родители расстались, и у нас началась совершенно другая жизнь. Маме было непросто вернуться на родину, в Москву. Ведь когда она уехала в Монголию, пострадали все ее родственники: за связи с иностранцами тогда многие головы летели. И мама решила уехать на Украину, в Артёмовск Донецкой области, где жили два ее брата. К тому же онавсегда боялась, что отец приедет и заберет детей. И только тогда, когда я отслужил вармии, она попыталась его разыскать. Писала в посольство, приходила, звонила. Но там молчали, отнекивались, говорили что-то непонятное.

Я всегда знал, что буду музыкантом, и начал со скрипки, а когда освоил ее, заскучал и взялся играть на трубе. Потом, когда у меня прорезался высокий дискант, стал солистом детского хора в доме пионеров. У меня обнаружили абсолютный слух и, как говорили, камертонный голос: во время удара по трубе я сразу мог назвать и тональность, и ноту. Кстати, мой брат тоже стал музыкантом, ониграет в Карагандинском симфоническом оркестре. Его жена – виолончелистка, лауреат многих конкурсов, сын учится в Новосибирской консерватории по классу фагота, а дочь – скрипачка.

Когда мы уехали из Монголии, маме одной было тяжело нас двоих тянуть, потому я в 6–7 классе стал учиться в Харьковской музыкальной среднейспециальной школе-интернате, а потом нам с братом пришлось быть воспитанниками воинской части. Это называлось «сын полка» и означало казенный харч, обмундирование и службу в военном оркестре. Так что необходимая музыканту теория и практика — сольфеджио, ансамбли — были в меня буквально вбиты. Зато я мог спеть все партии наизусть. Тогда же я ходил в секцию каратэ, а потом занимался рукопашным боем, чтобы постоять за себя, в случае чего.

А что вы взяли от мамы?

Очень правильную позицию в жизни. Мама всегда говорила: «Если ты начал дело, должен его закончить. И сделать это хорошо». Сама она никогда не опускала руки и все тащила на себе. Когда началась перестройка, она переехала в Казахстан в город Актау, получиласпециальность повара, стала ездить в командировки к нефтяникам, получать другие деньги. И мы вздохнули свободней. Тогда неважно было, как кто выглядит: надо было выживать и двигаться дальше. Позже, когда я учился в Московском университете культуры в Химках, мне эта позиция очень помогла. Я всеми силами стремился попасть к педагогу по вокалу Галине Ивановне Семенцовой. Она в свое время училась вместе с Тамарой Милашкиной у известного мастера Елены Катульской. Я готов был сделать все, чтобы Семенцова обратила на меня внимание. Стоял под дверями, подслушивал, следил за занятиями ее студентов и ездил вместе с ними помогать ей на даче. Кстати, туда даже профессора приезжали и не толькодля того, чтобы на земле поработать: это было для разрядки и отдыха. Все у нее на даче с удовольствием общались, говорили о вокале, делились своими проблемами. Потому что Галина Ивановна – уникальная личность, которая разбирается и в своей профессии, и во многом в жизни, как никто другой. В результате я окончил этот вуз и, еще не защитив диплом у Семенцовой, по ее же совету поступил в ГИТИС, куда меня приняли сразу на второй курс. И стал разрываться на части. С 9 утра были лекции в Химках, к 3 часам я бежал на актерское мастерство в ГИТИС. А глубокой ночью мыл полы в Дарагомиловском гастрономе и принимал молоко по утрам. Спал часа по четыре. И когда не успевал вернуться в общежитие в Химках, ночевал на Ярославском или Ленинградском вокзале. Это было адское время, но оба вуза я закончил.

И что вам помогло выдержать такое напряжение?

Думаю, в чем-то сыграла свою роль служба в армии. Это хорошая школа жизни, которая дает понять, кто ты есть на самом деле. Трус или смелый. Хитрый или ловкий. Умный или дурак. Все мужские качества здесь должны проявиться сполна. Эту школу каждый проходит, если не в армии, то в тюрьме. У меня половина из техдрузей, кто в армию не пошел, попали в тюрьму. Все равно в экстремальных ситуациях ты окажешься в мужском коллективе, где тебе придется отстаивать себя. Я попал в 87-м на афганскую границу в город Термес. Тогда были очень агрессивные настроения среди солдат Дагестана, Чечни и других малых республик, которые решили, что они уже не в Советском Союзе и стали объединяться между собой, чтобы лупить славян, доказывая, что только они – сильная нация, а все остальные – пресмыкающиеся. Мы тоже поднимались в драки, но они превалировали и действовали как звери. В части, куда меня призвали, было невыносимо. Я организовал там оркестр, и мне дали понять, что это никому не нужно. И мне просто повезло, когда комбат другой части полковник Побережный схватил мои документы и сказал: «Этот человек будет руководить у меня оркестром!» Так я сумел избавиться от сущего ада.

Что, по-вашему, помогает выжить в жизни?

Честность. Когда человек честен, вырабатывается некий фермент правды. А она всегда заразительна. В момент конфликта, какой-то жизненной ситуации, ты должен быть честен и, прежде всего, с самим собой.

А как театр появился в вашей жизни?

Он жил во мне всегда. Моя мама часто не могла понять, говорю я правду или вру. А наши дядя и тетя твердили: «Павлик – артист». Я мог придумать все, что угодно, и мне верили, но потом долго пытались выяснить, а что же действительно произошло. И когда начинали терять голову, спрашивали: «Признайся, как было!» Мы с братом, идя в школу и обратно, обязательно сочиняли истории, где было два человека – я и он. «Вот ты выбегаешь и, бац, в руках оказывается огромный автомат, ты начинаешь стрелять, а враги бегут!» Для меня сцена – это и жизнь, и судьба, и та реальность, в которой я нахожусь. На сцене я правдив. Вижу то, что хочу видеть, и делаю все для того, чтобы люди мне поверили. Поверили, что я занимаюсь своим делом. А кто занимается своим делом, тот счастлив.

На каких сценах вы выступали, пока не открыли для себя театр «На Басманной?

Во время учебы в ГИТИСе я прошел конкурс в Московский мюзик-холл под управлением Павла Раввинского и уехал с его шоу на полгода в турнепо Латинской Америке.

А как вас отпустили из института?

Дело в том, что я тогда, как многие студенты, работал в ресторане, где из уличного халдея-официанта поднялся почти до управляющего. В ту пору не было фискальных чеков и касс, все заказы писались от руки. И люди, чтобы работать, отстегивали реальные и довольно большие деньги тем, кто давал эту работу. Я очень хорошо тогда стал зарабатывать. А когда это происходит, кто-то тобой начинает интересоваться. И меня стали искать, чтобы забрать деньги, которые я заработал, используя какие-то свои хитрости, чем тогда занимались буквально все. Кто-то таскал батареи в Польшу, кто-то вез из Польши джинсы-варенки, чтобы здесь их продать. Может быть, сейчас это забылось, но тогда было обидно и горько видеть русского человека в таком униженном положении. И я, как и многие, попал в эту мясорубку, а мой руководитель Александр Бармак, поняв, что со мной происходит неладное, посоветовал на время уехать за границу. У меня были предложения остаться в Америке, но я не мог подвести своего шефа, который прикрывал меня в институте и уговаривал педагогов дождаться моего возвращения. К тому же мне очень хотелось закончить родной ГИТИС.

После института я один сезон работал в Пермском театре оперы и балета, куда меня после ярмарки вокалистов пригласил его худрук Георгий Исаакян. Я там спел сразу 4 партии: Раймонда в «Орлеанской деве», Бомелия в «Царской невесте», гостя в «Аиде» и Лешего в «Снегурочке». Исаакян говорил, что ценит во мне мысль и внутреннюю драматургию, а не только голый вокал, как это обычно бывает у певцов. Но мне надо было расти, двигаться дальше, и так как я еще студентом прослушивался в театр «На Басманной», то, приехав в Москву, снова пришел сюда и был принят. Дебютировал в комической опере Доницетти «Колокольчик», которая была моим дипломным спектаклем в ГИТИСе.

Чем вас привлек театр «На Басманной»?

Я здесь нашел самого себя. Это — мой театр. А Жанна Тертерян – тот режиссер, который не перестаёт удивлять и артистов, и публику. Когда она начинает ставить спектакль, мы, порой, не понимаем, что из этого выйдет. Иногда кажется, что актеру не свойственно то, что она предлагает. Но потом, когда выстраивается вся картинка, ты, наконец, открываешь для себя то, что она знала заранее. Думаю, что это и есть режиссерский дар. Она постоянно открывает таланты во всех актерах. Даже во мне всякий раз находит что-то такое, о чем я сам никогда бы не догадался. Например, я не мог подумать, что в мюзикле «Как жить замужем» могу сыграть Юсова. Но она поверила в меня и сказала, что это моя роль.

Как у вас обстоит дело с чувством юмора?

Обожаючужие шутки. Пусть лучше люди шутят, чем ругаются друг с другом. Больше шуток – больше счастья.

А сами шутить умеете?

Умею, но бываю иногда занудным человеком. Люблю рассуждать, разглагольствовать о чем-то. Мне всегда хочется докопаться до истины.

У вас в театре любят шутки на сцене?

Да. И, знаете, людям нравится, когда артисты дурачатся. В «Спящей красавице» мы с Геннадием Землянским играем королей. Я на последней новогодней сказке взял и залепил себе глаз лейкопластырем. Выхожу из кулисы, а Гена Землянский спрашивает: «Что вы делаете в моем королевстве?» Я говорю: «Думаю, вам не помешало бы нарисовать дорожную разметку: я на вашем драндулете так разбился, что повредил глаз». И поворачиваюсь к нему заклеенным глазом. Он захохотал, а я иду дальше и кричу принцу: «Сынок!» Снимаю корону, а под ней красный бант. И все начинают улыбаться. Думаю, что напоследок позволительны маленькие вольности, которые не отходят ни от текста, ни от мизансцен и никому не идут во вред. Они просто добавляют новую краску.

Вы умеете прощать?

Стараюсь прощать. Надо всегда дать человеку шанс, не перечеркивать всесразу. У нас были такие моменты, когда казалось, что человек, ушедший однажды из театра, никогда не вернется. Но если он приходил, ему давали шанс, чтобы он мог снова почувствовать опору, выйти на сцену. Нам в ГИТИСе мастер курса Александр Бармак говорил: «Запомните: и последние будут первыми!» То есть, если на человека искусства не обращают внимания, он незаметен, это ничего не значит. Придет время, и он поднимется. Если он любит свою профессию, отдается ей, ему всегда выпадет шанс. И ты смотришь на него и восхищаешься: «Боже мой, ну, как его до сих пор не видели? В нем столько талантов!»

И не завидуете?

Только радуюсь. Ведь чем больше вокруг нас счастливых и удачливых людей, тем лучше.

Беседовала Наталья Савватеева